«Эфио́п, или После́дний из КГБ: Фаллическо-фантастический роман из жизней замечательных людей» — постмодернистский роман Бориса Штерна, опубликованный в 1997 году. В том же году удостоен премии «Бронзовая улитка» в номинации «Крупная форма», а в 1998 году — премии «Странник» (номинация «Крупная форма»); Борис Штерн тогда же удостоился посмертно звания «Паладин фантастики».
Роман велик по объёму и обладает сложным нелинейным сюжетом, включая целые тексты и мотивы ранее публиковавшихся произведений Б. Штерна. «Эпилогом эпилога» роману послужила повесть «Второе июля четвёртого года». Действие «Эфиопа» начинается в период бегства остатков белой армии Врангеля из Крыма, когда шкипер — эфиоп по происхождению — вывозит в страну Офир украинского хлопчика Сашко Гайдамаку. Сверхзадачей шкипера, владыки Офира и всей истории является эксперимент по выведению великого эфиопского поэта с русской кровью, подобно тому, как за два столетия до того русским удалось получить Пушкина с кровью «арапа».
«Эфиоп» был замечен как коллегами-фантастами, так и мейнстримными критиками, но вызвал полярно противоположные отзывы. Высказывались мнения о чрезвычайно сложной сюжетной структуре «одного из двух целиком постмодернистских романов в русской литературе», этапном характере произведения, но также о сумбурности и недоработанности текста. Сам Борис Штерн высказывал желание несколько улучшить «Эфиопа», что так и не осуществилось из-за его кончины в 1998 году. Единственное переиздание последовало в 2002 году.
Фабула Роман включает две книги и восемь частей, имеющих свои названия. Как отмечал критик М. Назаренко, фабула огромного по объёму текста с трудом поддаётся изложению и конструирование смыслов «Эфиопа» является делом читателя в той же степени, как и автора.
Исходной точкой событий является день 2 июля 1904 года, описанный в эпилоге: после тяжёлого заболевания туберкулёзом умер Горький, а Чехов выздоровел. Текст наполнен водоворотом параллельных и пересекающихся реальностей: роман построен на чередовании глав. В 1920-х годах генсеком Советского Союза сделался Киров, а Чехову сопутствуют Лев Толстой, Булат Окуджава, Джанни Родари и другие герои массовой советской культуры. Стержневой сюжет — «история арапа Петра Великого навыворот». Во время бегства врангелевцев из Крыма украинского хлопчика Сашка Гайдамаку вывозит французский шкипер Гамилькар — негр из страны Офир. Далее он дарит Сашка офирскому императору Фитаури I, который устраивает генетический эксперимент — в четвёртом поколении вывести африканского Пушкина, для чего Гайдамаку запускают в гарем владыки, где Сашко трудится не за страх, а за совесть. В чередующихся главах описаны похождения того же героя в позднезастойном СССР, благодаря переходу из реальности в реальность юный герой постарел примерно на двадцать или тридцать лет. Кульминацией этой линии оказывается многочасовой, плавно переходящий в пьянку допрос в одесском КГБ, цель которого ни Гайдамаке, ни читателю не понятна. Завершается роман мистическим катарсисом: отлётом героев на Луну — в Офир — в Эдем — Домой — «к Богу в Душу Мать». Далее следует эпилог эпилога — история жизни Чехова от выздоровления до смерти в 1944 году.
Литературные особенности
Обстоятельства создания, авторский взгляд Из переписки Бориса Штерна с коллегой-фантастом Геннадием Прашкевичем следовало, что «Эфиоп» был начат в 1992 году и изначально посвящался Виталию Бугрову, скончавшемуся в 1994 году. Работа остановилась примерно через год: к тому времени было написано три части суммарным объёмом 5—6 авторских листов и ещё «листа 2—3 очень , читать ещё нельзя». Главным, впрочем, оказался не творческий, а денежный фактор: по расчётам Штерна, объём задуманного романа достигал 16—18 авторских листов («размер для меня колоссальный»), что требовало примерно полутора лет работы с полной отдачей, на что элементарно не хватало денег. Поскольку Прашкевич возглавлял недавно основанный журнал «Проза Сибири», Штерн в октябре 1994 года предложил ему три готовых части романа под названием «Последний из КГБ», с обязательством через полтора года представить полнообъёмный текст. Аванс рассчитывался, «чтобы автор и его семья спокойно завтракали, обедали и ужинали в течение полутора годов». По киевским ценам того времени прожиточный минимум на трёх человек составлял около 50 долларов в месяц, что округлённо давало долларов на обозначенный срок. В письме 10 октября 1994 года Штерн обозначал темп работы как «гонку» (в своём понимании), то есть когда в день создаётся страница текста из расчёта завершить работу к Новому году. «Что-то получается, чем-то я доволен. Есть 5 черновых листов, нужно еще два, а потом подгонять, переделывать». Из того же письма следует, что «Эфиоп» и «Последний из КГБ» на тот момент мыслились как разные произведения.
О методе работы Бориса Штерна критик Андрей Щербак-Жуков рассказывал полуанекдотическую историю: Его спрашивают: «Почему такой грустный?» Он отвечает: «Издатель немедленно требует роман, а я написал всего 30 листов». «А сколько нужно по договору?» — спрашивают. «Нужно не меньше двадцати». «Так в чём же проблема?» А он, смутившись, отвечает: «Я же должен написать 40 листов, а потом половину вымарать. Тогда получится текст, который меня удовлетворит».
Из письма Б. Штерна Г. Прашкевичу от 5 ноября 1996 года следует, что работа над романом «честно велась» с мая по октябрь и прервалась длительным запоем («Ужасть. Бутылка водки в день. Не могу выйти. Сейчас тоже под газом»). Отмечен также эпизод, произошедший в мае того же года, когда знакомый представитель литературного сообщества «забрал — не одолжил, — забрал у меня …500 долларов (под предлогом, что я в Киев не довезу) и исчез, скрылся, не звонил, пять месяцев не отдавал».
В интервью М. Галиной 1997 года Борис Штерн сообщал, что издательство АСТ «купило ещё недописанный роман на корню, а то бы я писал его до скончания этого тысячелетия». Финансовый фактор оказывался решающим при написании крупных текстов: «…деньги зарабатываются намного непонятнее, чем раньше. Получаешь гонорар — и надо его растянуть неизвестно на сколько». В том же интервью Борис Штерн отмечал, что роман давался трудно, ибо сам автор по природе своего дарования тяготел к малой форме, и окончательный текст «Эфиопа» представляет собой несколько рассказов, объединённых общей альтернативной историей. «Антон Павлович Чехов в моём романе умирает не в 1904, а в 1944 году. Что он делал эти сорок лет? Почитайте».
Штерн сообщал в письме Прашкевичу от 22 августа 1997 года, что ещё не разобрался в ощущениях после выхода «Эфиопа» в свет. Печатное издание появилось очень оперативно, всего через три месяца после окончания рукописи. Новости о присуждении роману премии «Бронзовая улитка» достигли Бориса Штерна с большим опозданием, он даже не имел понятия о номинировании «Эфиопа». С некоторым раздражением Штерн отмечал (в письме 4 июня 1998 года), что роман почти не читают, а десятитысячный тираж разбросан «по городам и весям — как в бездонную бочку». Писатель сетовал, что ему надо было провести рекламную кампанию, на которую у него не было ни малейшего желания. Настроения не поднимало и то, что Штерн не мог разослать друзьям — в том числе самому Прашкевичу, Евгению Войскунскому, Нине Берковой — дарственные экземпляры, так как по украинским законам каждый экземпляр проходил освидетельствование на таможне и мог быть отправлен на почту только после простановки штампа и оплаты пошлины. «Сил нет на такие подвиги». 6 ноября 1998 года Борис Гедальевич Штерн скончался во сне.
Литературоцентризм Литературовед Андрей Василевский в своей рецензии-исследовании, опубликованной в «Новом мире», сравнивал «Эфиопа» с вышедшим почти одновременно романом А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ». Оба произведения построены на сложной литературоцентрической игре и использовании в повествовании фигуры Н. Гумилёва; однако, по мнению Василевского, «гумилёвский» роман Б. Штерна оказался неудачным: «А самая беда, что всё — сыро, не оформлено». Гумилёв, в отличие от произведения Лазарчука и Успенского, является для «Эфиопа» глубоко второстепенным персонажем. Однако именно Гумилёв, прибыв однажды в Офир, заразил тамошнего правителя любовью к Пушкину, ибо эфиопский владыка внешне походил на великого поэта. «В романе Бориса Штерна всего очень много: страниц, частей, глав, эпиграфов, карт, приложений, много самого автора… Много литературного жеманства, ужимок и прыжков и одновременно псевдораблезианской грубости, навязчивого фаллоцентризма». Главной проблемой является то, что многочисленные исторические персонажи — от Врангеля до Фрейда, Окуджавы и Муссолини — это только этикетки-ярлычки, они не являются «настоящими». Более того, применённый автором приём множества параллельных реальностей лишает сюжет необходимого для конфликта «сопротивления материала», ибо с каждой из реальностей и героев можно делать всё что угодно. Нарочитое неуважение к жанровым условностям переходит у Б. Штерна к безответственности по отношению к читателям и отчасти инфантильности. Неуместным оказалось и мистифицированное жизнеописание Чехова, дожившего до 1944 года, поданное от лица Сомерсета Моэма: это «бой с пустотой».
Писательница и критик Мария Галина в том же контексте отмечала двойной парадокс, связанный с литературной судьбой «Эфиопа». Как и «Посмотри в глаза чудовищ» Лазарчука и Успенского и некоторые произведения Пелевина, роман Штерна был принят и высоко оценён литературными профессионалами, открыв тем самым обмен между так называемой Большой Литературой и фантастикой, который до конца 1990-х годов был почти незаметен. В то же время сам Борис Штерн не случайно именовал постмодернизм «химерной прозой», так как классическая фантастика по своей природе предполагала ситуацию этического выбора, в то время как литература постмодерна по определению имморальна («понятия „хорошо“ или „плохо“ в подобной литературе — признак дурного тона»). То есть постмодернизм взрывает фантастику изнутри, лишая её изначальных сущностных признаков: логики и этики. Этическая координата штерновской фантасмагории обозначена в самом финале — панегирике Доброму Человеку. Поэтому и «Посмотри в глаза чудовищ», и «Эфиоп» несут признаки Большой Литературы в её постмодернистской версии — эти романы построены на манипуляции с текстами: их переосмыслении, пародировании или мистифицировании. В «Эфиопе» пародируются все литературные стили — от Чехова до Хемингуэя, а каждая глава предваряется эпиграфом из классиков собственного штерновского сочинения. Роман насыщен поэтическими текстами («блестящий соцарт Евг. Лукина вкупе с развесёлыми пародиями на хрестоматийную классику»), которые не работают напрямую на сюжет, однако в контексте выступают как олицетворение сакрального Слова, изменяющего мир. Поэт — это маг, способный существовать в разных пластах реальности или вовсе отвергать её, что и сообщает романной среде избыточные степени свободы. «Мир становится зыбким, причинно-следственные связи испаряются, а исторические персонажи, среди которых немало писателей, и притом самых знаковых, единожды возникнув, начинают действовать, сообразуясь исключительно с волей автора».
Чехов и вселенский бурлеск