«Форель разбивает лёд» — одиннадцатая и последняя книга стихов Михаила Кузмина. Включает в себя стихотворения 1925—1928 годов. Обозначает новое направление в его творчестве, связанное с отказом от социальных и литературных традиций и табу в пользу сцепления образов по принципу вольной ассоциации (т.е. движение в направлении, близком к сюрреализму)Вяч. Вс. Иванов. Избранные труды по семиотике и истории культуры: Статьи о русской литературе. Языки русской культуры, 2000. ISBN 9785785900400. C. 202-203..
Художественные принципы Ещё в предисловии к пьесе «Прогулки Гуля» (1924) Кузмин заявил о переходе к построению больших произведений на чисто ассоциативных принципах: вниманию читателя предлагался «ряд сцен и лирических отрывков, не объединённых условиями времени и пространства, а связанных лишь ассоциацией положений и слов».
Предпринимались попытки уподобить логику подсознательной ассоциации, на которую отныне опирался Кузмин, технике киномонтажаИ. И. Гарин. Серебряный век. Том 2. Терра, 1999. С. 99. Более вероятно, что своеобразие и самоценность сновидческой логики были осознаны Кузминым после знакомства с трудом З. Фрейда о толковании сновидений, а это произошло незадолго до начала работы над первым циклом.
В литературоведении отмечается широкий диапазон источников, откуда автор черпает свои мотивы и образы. Во многих текстах переслоены и зашифрованы отсылки к художественным произведениям (включая кинофильмы), к событиям личной жизни Кузмина и его гомосексуальным увлечениям (как настоящим, так и давно минувшим), а также текущим событиям городской жизни, волновавшим круг знакомых автораПо словам Н. А. Богомолова, для художественного мышления Кузмина не столь важно, от чего отталкиваться: «таким образом в структуре произведения отражается случайность человеческой жизни, в которой рядом стоят высокое и низкое, воспоминание и реальность, жизнь и искусство»..
В каком направлении развивались художественные искания Кузмина после создания стихотворений сборника — остаётся неизвестным, поскольку почти всё его последующее стихотворное наследие утрачено.
Структура Книга состоит из шести частей: Форель разбивает лёд (июль 1927 г.) Панорама с выносками (июнь 1926 г.) Северный веер (август 1925 г.) Пальцы дней (октябрь 1925 г.) Для Августа (сентябрь 1927 г.) Лазарь (1928 г.)
Существуют разные взгляды на жанровую природу сборника — представляют ли собой его части лирические поэмы или сюжетные циклы. Подобие сквозного сюжета, свойственное поэмам, чётко прослеживается только в заключительной части сборника.
Связь стихотворений в циклы зачастую основана на внешних признаках, каковы двенадцать ударов часов в новогоднюю ночь в первом из циклов, панорама во втором, семь створок веераИмеется в виду принадлежавший Кузмину лакированный веер из слоновой кости. в третьем, дни недели (и соответствующие им планеты) — в четвёртом, канва псевдоевангелия — в последнем.
Цикл «Форель разбивает лёд»
Наиболее высокие оценки литературной критики получил первый цикл стихотворений, давший название всему сборнику. Он состоит из двух предисловий, двенадцати различных по метрике сюжетных эпизодов — «ударов»Подразумеваются не только удары рыбы о лёд, но и 12 месяцев года, удары влюблённого сердца, «удары» бёдер во время соития. См.: М. Кузмин. Стихотворения. (Новая библиотека поэта). // СПб, 1996. С. 767. и заключения. Отдельные эпизоды связывают как общие герои, так и пульсирующий любовный сюжет, который вольно переносится автором «из современности в мир мифологизированной кинематографичности, балладного мистицизма, а более всего — воспоминаний из собственного прошлого».
Непосредственный импульс к созданию цикла дало знакомство Кузмина с оккультным романом «Ангел западного окна» за авторством австрийца Густава Мейринка, уже известного ему в качестве автора бестселлера «Голем» (1915). Новая книга привлекла его внимание в книжной лавке, как только поступила в продажу: «С вожделением смотрю каждый день на книжку Meyrink’a, боясь, не пропадёт ли она. Теперь прочел её название: Der Engel vom westlichen Fenster». Кузмин приступил к созданию цикла 19 июля 1927 года, через 6 дней после получения в подарок книги Мейринка, и работал над ним до 26 июля. В письме к Ольге Арбениной он сообщает:
Впрочем, заверения автора об отсутствии у стихов биографической составляющей мало кого ввели в заблуждение. Поэтесса Анна Радлова не только приняла на свой счёт описание красавицы «как полотно Брюллова», но и пустилась, по словам Кузмина, «распределять роли этой выдуманной истории между знакомыми». Посвящение печатной версии всего цикла Радловой стало ответом на её просьбу.
Сам Кузмин поначалу не был циклом вполне доволен и, по-видимому, не считал его завершённым. Так, через месяц после завершения работы он пишет: «Отрывки из „Форели“ мне самому кажутся чужими и привлекают каким-то давно потерянным голосом, страстным, серьёзным и мужественным. Будто после крушенья какого-то очень значительного романа, о котором вспомнишь, и сердце обольётся кровью».
Источники ключевых образов Как и при создании цикла «Новый Гуль», Кузмина продолжала вдохновлять свежая, незапылённая образность немецкого киноэкспрессионизма. Ещё в стихотворении «Ко мне скорее, Теодор и Конрад!» из предыдущей книги он пытался отрефлексировать впечатления от неоднократного просмотра в феврале 1923 года фильма «Кабинет доктора Калигари»:
Упоительное лицо у сомнамбулы. Но такие вообще лица, сюжет, движения, что пронизывают и пугают до мозга костей. <…> Меня волнует, будто голос рассказчика: «Городок, где я родился» — и неподвижная декорация под симфонию Шуберта. Все персонажи до жуткого близки. И отношения Калигари к Чезаре. Отвратительный злодей, разлагающийся труп и чистейшее волшебство. Почёт, спокойствие, работу — всё забросить и жить отребьем в холодном балагане с чудовищным и райским гостем. Когда Янне показывают Чезаре, так непристойно, будто делают с ней самое ужасное, хуже чем изнасилование. И Франциск — раз ступил в круг Калигари, — прощай всякая другая жизнь. Сумасшедший дом — как Афинская школа, как Парадиз. И дружба, и всё, и всё глубочайше и отвратительнейше человечное. И всё затягивает, как рассказ Гофмана. У меня редко бывал такой шок.
Многие образы, заявленные в стихотворении про Теодора и Конрада (под которыми подразумевались Гофман и Фейдт), получили дальнейшее развитие в цикле стихотворений 1928 года. Во «Втором ударе» (высшая точка цикла) воссоздана тревожная атмосфера другого нашумевшего в то время немецкого фильма — «Носферату. Симфония ужаса» Ф. В. МурнауСреди других источников образов и тем «Второго удара» кузминоведами назывались «Было то в темных Карпатах…» (стихотворение Блока), «Страшная месть» Гоголя, романы «Замок в Карпатах» и «Дракула», книги Жорж Санд, сон Татьяны в «Евгении Онегине». Одна реплика взята из оперетты Кальмана «Графиня Марица», которую рецензировал Кузмин. У Мейринка в богемских лесах помещена сцена смерти Эдварда Келли, кровного брата и теневого двойника главного героя — Джона Ди..
В ночь на 4 августа 1926 г. Кузмину приснился полный гофмановской образности сон, где ему явился утонувший на его глазах в 1912 г. художник Сапунов («художник утонувший топочет каблучком»), застрелившийся в 1913 г. любовник Князев («гусарский мальчик с простреленным виском») и другие знакомые покойники. Загробный мир при этом представал как другая страна, где ждут вестей из мира реального (от недавно умерших) и жадно их обсуждают. Эта идея сообщения живых с умершими проросла в цикл стихов (с дальнейшим развитием в ахматовской «Поэме без героя»).
Я один. Но тишина полна звуков. Двери ужасно маленькие и далеко. Музыка. Вдруг куча мышей и зарезавшийся балетчик Литовкин, лилипутом, играет на флейте, мыши танцуют. Я смотрю с интересом и некоторым страхом. Стук в дверь. Мыши исчезли. К нам почти никто не ходит. Гость. Незнакомый, смутно что-то вспоминаю. Обычное «Вы меня не узнаете, мы встречались там-то и там-то». Чем-то мне не нравится, внушает страх и отвращенье. Ещё стук. «Наверное, Сапунов», — говорит. Ужас. Действ<ительно>, Сапунов. <…> Все они плохо бриты, платья помяты, грязноваты, но видно, что и такой примитивно приличный вид стоил им невероятных усилий. Все они по существу злы и мстительны. У Сапунова смутно, как со дна моря, сквозит личное доброжелательство ко мне, хотя вообще-то он самый злокозненный из трех. Расспросы о друзьях. «Да, мы слышали от того-то и того-то (недавно умерших)». Как они там говорят, шепчутся, злобствуют, ждут, манят. «У нас вас очень ценят». Будто о другой стране. Загробная память еще при жизни. Собираются уходить. — Как хорошо посидели. Приятно вспомнить старину. Теперь осталось мест шесть-семь, где можно встречаться. Боже мой, они будут ко мне ходить! Выхожу проводить их. На лестнице кто-то говорит: «И к вам повадились. Это уж такая квартира, тут никто и не живет».
Пропущенная через весь цикл фраза «Зелёный край за паром голубым» — очевидная вариация слов Тристана из первого акта оперы Рихарда Вагнера («Там, где зелёные луга предстают взору еще голубыми»). В одной из строк эта фраза упоминается после слов «Исландия, Гренландия и Тулэ». Постепенно «зелёный край» материализуется в шотландский город Гринок (green по-английски — «зелёный»). Для Кузмина исключительное значение имел цвет глаз своих возлюбленных, в связи с этим Л. К. Долгополов связывает лейтмотив зелёного цвета («Так вот она, — зелёная страна!», «Там светит всем зелёный свет», «Зелёный блеск очей», «И в твоем зелёном взоре по две розы на стебле» и т. д.) с цветом глаз покойного Вс. КнязеваОт Кузмина этот мотив проник и в поэму Ахматовой («… и там зелёный дым»). См.: Долгополов Л. К. По законам притяжения (о литературных традициях в «Поэме без героя» Анны Ахматовой). // Русская литература. 1979. № 4.. Вместе с тем упоминание «северной луны» и Гренландии (буквально: «зелёная страна») тут также неслучайно — в романе Мейринка это абстрактное обозначение потустороннего мираПо характеристике Н. Богомолова, «страны по ту сторону человеческого сознания, в каком-то ином измерении, которое может открыться лишь в результате волшебного превращения»., доступ к которому открывают «или трансмутация, или медиумическое, сомнамбулическое сознание». Герой романа (Джон Ди) постоянно задаёт себе вопрос:
Другая героиня романа «с помощью неких парапсихических сил» переносится в эту альтернативную реальность: «Я называю это Зеленой землей. Иногда я бываю там. Эта земля как будто под водой, и мое дыхание останавливается… Глубоко под водой, в море, и все вокруг утоплено в зеленой мгле…»Ряд авторов (как, например, Б. Стэблфорд) считают одним из протекстов романа Мейринка гофмановский «Золотой горшок», в свою очередь, выросший из работы автора над оперой об утопленнице (по «Ундине» Фуке). Согласно известной трактовке, главный герой повести Гофмана утопился и таким образом попал сначала «под стекло» водной глади (что было ему предсказано в самом начале), а потом и в заветную подводную Атлантиду. Ср.: B. Stableford. News of the Black Feast and Other Random Reviews. ISBN 9781434403360. P. 58. Таким образом, зелёной пеленой подёрнут подводный мир утопленников, к которому принадлежат и Сапунов, и утонувшая в Неве балерина Лидия Иванова, чей отец (словно угадывая его запрос) преподнёс Кузмину роман МейринкаИстория гибели Ивановой обыграна в другом стихотворении сборника — «Тёмные улицы рождают тёмные мысли»..