«Воображаемое установление общества» — книга Корнелиуса Касториадиса, французского социолога, психоаналитика, философа и социального активиста, одного из создателей группы «Социализм или варварство», изданная в 1975 г. Перевод с франц. Г. Волковой, С. Офертаса. М.: Гнозис; Логос, 2003 г. Книга состоит из двух больших частей — «Марксизм и революционная теория» и «Социальное воображаемое и институционализация», писавшихся в разное время, перерабатывавшихся и представляющих собой разные этапы развития взглядов автора.
Предисловие
Основные идеи В предисловии автор делает акцент на одной из центральных идей книги — выявление, детальное исследование и, возможно, разрушение схем мысли, в которых «выражается, разрабатывается, уточняется все, что человечество смогло понять в течение сотен тысяч лет»; в этих схемах отражаются также и тенденции институционализации общества. Мысль неотделима от мира продуктом которого она является и формированию которого, в свою очередь, способствует; любая мысль представляет собой способ и форму общественно-исторического движения. Другая стержневая идея книги — возможность прояснения сущности общественно-исторического части — об истории как творчестве ex nihilo, об обществе институционализирующемся и институционализируемом, о социальном воображаемом, об обществе как продукте самого общества, о общественно-историческом как модусе бытия, неведомом для традиционных, сложившихся форм мышления; общество — это сама себя вечно творящая реальность, которая просто не может не меняться.
Что такое воображаемое Касторидис проясняет то, что он подразумевает под воображаемым и социальным воображаемым, так как эти понятия используются очень по-разному. «Воображаемое, о котором говорю я, не есть образ чего-то. Оно представляет собой непрерывное, по сути своей необусловленное творчество (как общественно-историческое, так и психическое) символов/форм/образов, которые только и могут дать основание для выражения „образ чего-то“. То, что мы называем „реальностью“ и „рациональностью“, суть результаты этого творчества». Такое определение радикальным образом отличается от попыток представить воображаемое как побочный продукт платоновской онтологии, как «зеркальное». «Скорее, само зеркало, возможность его существования и Другой как зеркало суть творения воображаемого как творчества ex nihilo. Все, кто, говоря о „воображаемом“, подразумевает под ним нечто „зеркальное“, отражение или „фикцию“, лишь повторяют, чаще всего неосознанно, утверждения, навсегда приковавшие их к пресловутой платоновской пещере: этот мир неизбежно является образом чего-то иного». Сама идея образа чего-то неявно поддерживает теорию, выступающую в качестве Взгляда, обозревающего всё, что существует, но не существует места, откуда можно взглянуть на всю историю и общество извне, осмысляя или отражая их во всей целостности, утверждать обусловленную необходимость их так-бытия. «Любая мысль об обществе и истории сама принадлежит обществу и истории. Любая мысль, независимо от её содержания и объекта, есть не что иное, как способ и форма общественно-исторического действия». Аристотелевское разделение на theoria, praxis и poiesis вторично. История — это poiesis, но не подражательная поэзия, а творчество и онтологический генезис в действии и через действие человека в его представлении/высказывании и через его представление/высказывание.
Марксизм и революционная теория Достижения марксизма сохраняют большую значимость для Касториадиса. Например, марксизм воплощает внутреннюю связь познания общества и политического проекта, но для Касториадиса смысл этой связи состоит не в том, чтобы построить некую схему «идеального» общества, а в том, что бы в уже социальных тенденциях уже существующего общества обнаружить то, что позволяет ему изменится. Касториадис отвергал детерминистскую концепцию материального производства, внушающую иллюзорную веру в «объективную логику» исторического прогресса. Все подобные концепты Касториадис интерпретировал с помощью своей идеи о воображаемых социальных означиваниях. Касториадис подвергает критике попытки «вернуться к Марксу», усматривающие в « исторической эволюции идей и практике последних восьмидесяти лет лишь слой шлака, скрывающий блистающий корпус безупречного учения.» Сам Маркс был первым, кто доказал, что любую теорию невозможно понять вне связи с историко-социальной практикой, с которой она соотносится и в которой продолжает себя. Поэтому такое «возвращение к Марксу» будет означать нарушение принципов, установленных самим Марксом. «Искать смысл марксизма исключительно в том, что писал сам Маркс, обходя молчанием всё, чем его учение стало в ходе истории, — значит утверждать, в прямом противоречии с центральной идеей этого учения, что реальная история не может приниматься в расчет, что истина теории всегда и в любом случае имеет „потусторонний“ характер, — и, в конце концов, заменять революцию откровением, а анализ фактов экзегетикой.» Кроме того, марксизм Маркса не стремился уподобляться всем прежним теориям, пренебрегающим своими истоками и историческим резонансом, — в нём речь шла о том, что главное это — не объяснение мира, но изменение его. И, если главный смысл марксизма, согласно самой этой теории, — смысл, который пропитывает практику, вдохновляющуюся этой теорией, то как можно стремиться быть верным теории, которая, якобы, не подлежит никакому пересмотру?
Логика революционного проекта и критика функционализма В определённый исторический период практика, вдохновленная марксизмом, была по-настоящему революционной. Однако впоследствии марксизм превратился в официальную догму власти, он «стал идеологией в том смысле, который придавал этому слову сам Маркс: в совокупность идей, соотносящихся с реальностью, но не объясняющих и трансформирующих её, а стремящихся завуалировать эту реальность и оправдать её в воображаемом, что позволяет людям говорить одно, а делать другое и казаться не такими, каковы они есть в действительности». Далее Касториадис подчеркивает, что эти и другие проблемы (сектантство, например) марксизма, по сути, выходят за рамки проблем именно этой теории — они касаются любой революционной теории, любого движения. Функционалистский (функционально-экономический) подход к общественным институтам (как и во всех других случаях — например, человеческие потребности также не понять исходя из рационально-функционалистского подхода) Касториадис считает неприемлемым. Существование и характеристики любого общественного института не могут быть сведены к функции, которую он играет в обществе. Хотя институты и играют определённую роль в жизни общества, выполняя некоторые функции, основыаются они все-таки на воображаемом, что автор подкрепляет историческими примерами. Далее автор анализирует связку «общественный институт — символическое». Знаковые системы ошибочно рассматривать «сами по себе», без соотнесения с внезнаковым пространством, поэтому и институты нельзя понимать как самодостаточные символические сети, так как символ, по своему определению, всегда отсылает к чему-то иному. «Институты берут своё начало в социальном воображаемом, за пределами сознательной институционализирующей активности. Это воображаемое должно быть переплетено с символическим — иначе общество не могло бы образовать единое целое, — и с экономико-функциональным, иначе оно не в состоянии было бы выжить». Каждому обществу присуща уникальная манера жить, воспринимать, строить свой собственный мир и отношения с этим миром — именно этот структурирующий компонент Касториадис называет воображаемым общества данного исторического периода. Так как воображаемое — это непрестанное и ничем недетерминированное творение фигур/форм/образов, не являющихся образами чего-то, то социальное воображаемое — это не создание отдельных образов, а создание целостного мира данного общества. Воображаемые социальные означивания структурируют мир общества, являясь своего рода организующими паттернами («невидимым цементом», «искривлением», «магмой» — творческой, постоянно меняющейся энергией-массой). Логика революционного проекта (цель социалистической революции) — «трансформация общества через автономное действие людей и установление общественной системы, организованной так, чтобы обеспечить автономию каждого. Это проект. Но это не теорема, не вывод из доказательства, указывающего на то, что неизбежно должно произойти. Сама идея подобного доказательства абсурдна.» Этот проект может обрести точки опоры лишь исторической реальности, в кризисе современного общества и в вовлеченности в него людей, в их «мыслящем действии».
Понимание кризиса современного общества Понимание кризиса у Касториадиса отличается от марксистского. Социальная организация обнаруживает признаки своего расщепленности, напоминающей психопатологию — она порождает нормы, которые вынуждена преступать, предлагает требования, которые не в состоянии осуществить, то есть она может осуществить поставленные перед собой цели, лишь используя чуждые ей средства. «Существующая общественная система требует от людей — как трудящихся и как граждан — оставаться пассивными и ограничиться исполнением навязанных им задач. Когда она осознает, что эта пассивность убивает её подобно раку, она начинает побуждать к инициативе и соучастию, но тут же обнаруживается, что она может добиваться этого, лишь поставив под вопрос саму сущность существующего порядка. Эта система вынуждена жить в двух реальностях, разделять официальное и реальное, непримиримо противостоящие друг другу. Она не просто страдает от противостояния классов, отношения между которыми остаются чисто внешними. Социальная система содержит момент конфликтности в самой себе, „да“ и „нет“ как намерения действовать сосуществуют в самом ядре её бытия, в ценностях, которые она провозглашает и которые она отрицает, в способе её организации и дезорганизации, в крайней социализации и в крайней атомизации созданного ею общества».
Социальное воображаемое и институционализация
Иллюзия детеминированности общественной жизни «внешними» законами Формы общественной жизни не детерминированы какими-либо «законами» — «историческими», «природными», «божественными» и т. п. Общества не находятся в истории, история — это саморазвертывание общества, а все это создает «магма» социальных воображаемых означиваний; вечное самоизменение общества есть само его бытие. Воображаемые социальные означивания не репрезентуют некую объективную реальность, они представляют собой скорее организующие паттерны, конструирующие мир каждого общества. Примеры воображаемые значений — Бог, разделение общества классы, понятие о прогрессе.
Человек как бессознательно философское существо Человек, по Касториадису, — «это бессознательно философское существо, и в своей фактической жизни он задавался философскими вопросами задолго до того, как философия была осознана в качестве типа мышления. Человек, кроме того, ещё и поэтическое существо, воображение которого рождает ответы на эти вопросы». Не только отдельная человеческая жизнь, но и вся история невозможна и немыслима вне творческого воображения, вне радикального воображения, «проявляющимся одновременно и неразрывно как в историческом действии, так и в формировании, прежде какой бы то ни было осознанной рациональности, универсума значений». «Любое существовавшее до сих пор общество пыталось дать ответ на несколько фундаментальных вопросов: кто мы есть как коллектив? чем мы являемся друг для друга? где мы, чего мы хотим, к чему стремимся и чего нам недостает? Общество должно определить свою „идентичность“, свою структуру, окружающий мир, своё отношение к нему и содержащимся в нём объектам, свои потребности и свои желания. Без этих „определений“ невозможно существование человеческого мира, общества и культуры — поскольку все в таком случае осталось бы неразличимым хаосом. Роль воображаемых значений заключается в ответе на эти вопросы, в ответе, который нам, и это очевидно, не может дать ни „реальность“, ни „рациональность“».
Самоустановление общества