Наи́вность — неспособность ориентироваться в постоянно изменяющемся мире и адекватно отвечать на вызовы времени; синонимы: неискушённость, непосвящённость, бесхитростность, неопытность, недогадливость, невежественность, глупость; осознанное или неосознанное следование традиции, отказавшейся признать достоверность некоторых феноменов культуры и цивилизации; синонимы: соприродность, естественность, искренность, простодушие, доверчивость, провинциальность, ребячество; социальный конструкт, сформировавшийся в результате семантического сдвига в значении лат. natio; определяет мировоззрение и соответствующие ему нормы поведения различных страт, наций и государств вне зависимости от их политического устройства.

Историческая этимология

Этимология слова наивный восходит к лат. nativus, в европейские языки это слово пришло из романских языков, в русский — через фр. naif. Словарные значения nativus (рождённый, возникший естественным путём, врожденный, природный, естественный, коренной, первообразный, родной) имеют однозначно позитивные коннотации, что препятствует постановке вопроса о причинах семантического сдвига и включению этого события в исторический контекст. Понять логику смысловой инверсии в слове nativus невозможно без обращения к слову natio и к его истории. В первый её период natio — рождение, происхождение, род, порода, племя, народ; Natio — имя богини рождения Нации. Во второй период имя становится прозвищем для дикаря и варвара, а после утверждения в Риме христианства в качестве государственной религии natio — прозвище для язычника. Теперь заметна граница, «полоса забвения, отделившая цивилизованного римлянина от его собственного „варварского“ прошлого. Прежде чем увидеть варварами всех, кроме эллина и себя, римлянин увидел варваром самого себя»Аверинцев С. С., Римский этап античной литературы // Поэтика древнеримской литературы. М. — Наука, 1989. С. 6. На «границе» — встреча римлян с греческой эстетикой, эллинизация религии и последовательное снижение ценности своей архаики, культовые элементы которой превращались в «суеверия» и старательно забывались. Когда Цицерон рассказывает о жертвоприношениях богине Нации, ритуал служит оратору примером логической ошибки, которая позволяет его воображаемому оппоненту судить о достоверности богов, исходя лишь из достоверности посвященных им храмов, жертвенников и рощ. Литература, философия, придворная религия«Реформы Августа превратили государственную религию в придворную, сделав её центром императорский культ». — Штаерман Е. М. Социальные основы религии Древнего Рима. М. — Наука, 1987. С. 5 и всеобщее мнение (opiniones omnium) римлян легитимировали сдвиг в значении слова natio, что разделило мир на не знающих государственности дикарей, варваров и овладевших культурностью (urbanitas) римлян, и одновременно повысило статус римского гражданства. Благодаря социальной изобретательности и умелой культурной политике Рим одержал победу в войне с италиками, стал империей, образцом для подражания, и достаточно быстро слово nativus, уже в измененном состоянии, распространилось по всей ойкумене.

Наивность и суеверия

Во время Гесиода слово δεισιδαιμονία означало богобоязнь, страх перед божеством, чувство, которое испытывал человек по отношению к своему даймону и миру в целом. Счастье, по-гречески, εύδαιμονία, εύδαιμον — имеющий хорошего даймона, счастливый, богатый. Даймон Сократа обладал «великой силой божественного знамения», которая распространялась на самого Сократа и на его друзей. Аристотель называет δεισιδαίμων мудрого правителя, управляющего в соответствии с благочестием. Плутарх допускает возможность благочестивого страха, но замечает, что такое чувство доступно немногимПлутарх. О том, что по предписаниям Эпикура невозможно даже приятно жить. 1101 D. Плутарх уже по эту сторону «полосы забвения», где δεισιδαιμονία-чувство вытеснено в зону «напрасных верований», диагностировано как суеверие, болезнь, порожденная ложным суждением или «злым духом», которого носят в себе «несмышленые дети, женщины да помешавшиеся вследствие душевного или же телесного недуга». Сенека утверждает, что «болезнь суеверия неизлечима». Для Полибия суеверие — любая религия, в противоположность философии. Суеверие-болезнь сближалась с варварством, с natio; варварское обнаруживалось и в чуждом классическому канону восточном стиле религиозности, и в собственных древних культах. Во время процесса 186 г. до н. э. против вакхантов мистериальные празднества в честь бога вина Вакха были квалифицированы как «тайный заговор», вакханты названы «мятежниками», объединёнными в «преступное сообщество» и угрожающими «государству в целом». По делу вакхантов «казнено было больше, чем приговорено к заключению, причем и тех и других оказалось великое множество». Достаточно сильный аргумент, позволивший государству убедить всеобщее мнение в серьёзности своих намерений в отношении суеверий и наивности.

История

Рим

Тацит использует слово imperitia (неопытность, незнание, невежественность) в рассказе об укрощении британских племен, когда-то отличавшихся «упорством и дикостью», но которых Агрикола «при помощи развлечений приучил к спокойствию и мирному существованию». Стимулируя британцев строить «храмы, форумы и дома», легат использовал метод агона, «и соревнование в стремлении отличиться заменило собой принуждение». Результатом мудрого правления Агриколы стало то, что британцы, «те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными (Imperitos), образованностью и просвещенностью (humanitas)».

Для римлян британцы были варварами, nationes; значения слова imperitia, определяющие у Тацита характер natio, соответствуют значениям римского слова nativus. Во многом благодаря конструкту наивность римляне переформатировали принуждение, перевели его на языки культуры, создали своего рода магическое зеркало, в котором сами британцы увидели собственную храбрость как дикость (в латыни эти два состояния обозначает одно слово ferocia), а «упорство» — как imperitia. Страбон говорит, что турдетаны «совершенно переменили свой образ жизни на римский и даже забыли родной язык… все иберийцы, принадлежащие к этому классу, называются togati (народом, одетым в тоги)».

Римляне переняли у греков определивший в дальнейшем всю социально-политическую историю вектор движения — снаружи внутрьВеллей Патеркул размышляет, почему гении греческой трагедии (Эсхил, Софокл, Эврипид) и философии (Сократ, Платон, Аристотель) достигают совершенства в одном месте, в один и тот же ограниченный период времени: «И подобно тому, как звери различных видов, запертые в зверинец и оказавшиеся в ограде, удаляются от чуждых, сближаются с себе подобными и как бы собираются воедино, так и таланты, способные создать блестящие труды, отделяются от других вместе с себе подобными, достигая одинаковых результатов в одно и то же время». «Один город Аттики на протяжении многих лет прославился большим числом мастеров слова и их творений, чем вся Греция, так что можно подумать, будто части тела греческого народа распределены между другими городами, дух же заперт за стенами одних Афин» (Веллей Патеркул. Римская история, I, 16; 18 ).. Для многих народов, соседствующих с Римом, неважно, были ли они его союзниками или врагами, характерно стремление скопировать военное искусство римлян, повторить то, что на их глазах не раз приносило удачу, победу и славу; каждый провинциал и перегрин мечтал стать togati, получить право произнести: Civis Romanus sum! Италики приняли от Рима государственное устройство до Союзнической войны, но и в ходе её продолжали воспроизводить все политические жесты Рима; у марсов, одного из самых искусных в военном деле племен, латинский язык оставался официальным. Во время Bellum Marsicum каждый италик сражался за свой народ, за свою независимость, но лишь потому, что не смог законным путём получить римское гражданство, стать частью Рима.

Римское слово nativus содержит все те значения, которые есть в используемом сегодня слове наивность, однако по-настоящему понять смысл этого конструкта, до сих пор сохранившего свою силу и парадоксальное изящество, можно лишь представив состояние перегрина, осознавшего свою рождённость и природность как нечто естественное, но одновременно и неоформленное, недоделанное, наружное по отношению к civitas — государству, городу и гражданам. Получение римского гражданства означало для «инициируемого» второе рождение (natalis), переход в иное пространство, признанное всеобщим мнением как более ценное: законы Рима охраняли жизнь и свободу гражданина в любой части цивилизованного мира.

Россия

На территории России конструкт наивность предшествовал появлению слова наивность. Русский язык принял слово наивный в начале XIX в. из фр. naif, в литературный оборот оно вошло в 20—40 гг. XIX в. А. Н. Рылёва предполагает, что слово наивный распространилось в русском языке также и благодаря переводам Шиллера (он рассмотрел понятие наивный в работе «О наивной и сентиментальной поэзии»), а его пьеса «Разбойники» была переведена первой. Карл Моор Шиллера, порвав с испорченным обществом и удалившись в леса, приобретал черты «естественного» человека или «человека природы». Шиллер сравнивал интерес к герою-разбойнику (характерный для романтизма) с интересом к Робинзону Крузо. «То есть слово наивный приобретало дополнительный оттенок — стремящийся к природе, разочаровавшийся в обществе. Ср. с Дубровским А. С. Пушкина. Пушкин, как следует из „Словаря языка Пушкина“, слово наивный в русскоязычном варианте не употреблял, зато часто пользовался словом глупый в значении наивный»Рылёва А. О наивном. — М.: Академический Проект: Российский институт культурологии, 2005. С. 10.